Думаю, что Ремарк уж точно никого равнодушным не оставит. А в особенности это произведение. Искра жизни, если немного обобщить - роман о людях, которые попали в концлагерь.

Скелет под номером пятьсот девять медленно приподнял голову и открыл глаза. Он не понимал, забытье это или просто сон. Здесь между ними особой разницы не было. И то и другое означало погружение в глубинные трясины, из которых, казалось, уже ни за что не выбраться наверх: голод и изнеможение давно уже сделали свое дело.

Пятьсот девятый лежал и настороженно прислушивался. Это было старое лагерное правило; никто не мог знать, с какой стороны надвигается опасность, но пока ты замер, всегда есть шанс, что тебя не заметят или примут за мертвого. Простой закон природы, по которому живет любая букашка.
Он не услышал ничего подозрительного. Перед ним – полусонные охранники на башнях с пулеметами, сзади него – тоже все спокойно. Он осторожно повернул голову и оглянулся.

Концлагерь Меллерн мирно дремал под солнцем. Большой плац для переклички, который эсэсовцы в шутку называли «танцплощадкой», был пуст. Только на мощных деревянных сваях крестах висели четверо с завязанными за спиной вывернутыми руками. Их так высоко подвесили на веревках, что ноги не касались земли. Два кочегара крематория забавлялись, кидая в них из окна кусочками угля. Но ни один из четырех вот уже полчаса не подавал признаков жизни.
Бараки трудового лагеря выглядели безлюдными. Внешние коммандос еще не вернулись. По улице сновало только несколько дневальных. Слева, у больших входных ворот, перед бункером для штрафников сидел, потягивая кофе,шарфюрер СС Бройер. Ему специально поставили на солнце круглый столик и плетеное кресло. Весной 1945 года хороший кофе в зернах был редкостью.
Только что Бройер удушил двух евреев, которых шесть недель гноили в бункере. Пожилой еврей его просто раздражал, а тот, что помоложе, оказался упорнее – он еще довольно долго брыкался и кряхтел. Бройер посчитал свой поступок филантропическим деянием, заслуживающим компенсации. Дежурный передал ему к кофе еще тарелку с пирожными «баба». Бройер ел медленно, с удовольствием. Больше всего он любил изюм без косточек, которым обильно было нашпиговано тесто. Вяло усмехнувшись, Бройер прислушался к угасавшим звукам лагерного оркестра, который репетировал за садами. Звучали «Розы с юга», любимый вальс коменданта лагеря оберштурмбанфюрера Нойбауэра.
Пятьсот девятый находился на противоположной стороне лагеря, у деревянных бараков – от большого трудового лагеря их отделял забор из колючей проволоки. Эти бараки называли Малым лагерем. Здесь держали узников, которые настолько ослабели, что не могли больше работать. Они попадали туда, чтобы умереть. Поэтому бараки всегда были переполнены. Нередко умирающие лежали друг на друге даже в коридорах или же издыхали под открытым небом. В концлагере Меллерн не было газовых камер, что являлось предметом особой гордости коменданта. Он с радостью подчеркивал, что в Меллерне люди умирают естественной смертью.

Официально Малый лагерь назывался щадящим отделением. Однако лишь немногие узники находили в себе силы, чтобы продержаться в этом «щадящем» режиме более одной двух недель. Такая немногочисленная, но упорная группа обитала в двадцать втором бараке. С некоторой долей мрачного юмора они называли себя ветеранами. Пятьсот девятый был в их числе. Четыре месяца назад его доставили в Малый лагерь, и ему самому казалось чудом, что он все еще жив.
Черный дым тянулся над крематорием. Ветер гнал его в направлении лагеря, и клубы медленно опускались над бараками. Они пахли чем то жирным и сладковатым, вызывая тошноту. Даже после десяти лет пребывания в лагере Пятьсот девятый так и не сумел привыкнуть к этому запаху. Сегодня в этих клубах дыма среди прочих был и прах двух ветеранов – часовщика Яна Сибельского и университетского профессора Йоеля Буксбаума. Оба умерли в двадцать втором бараке. У Буксбаума не было трех пальцев на руке, семнадцати зубов, ногтей пальцев на ногах и части полового члена. Всего этого он лишился в ходе «перевоспитания в полезного человека». На культурных вечерах в казарме СС идея насчет полового члена вызывала дикий хохот. Она пришла в голову недавно прибывшему в лагерь шарфюреру Гюнтеру Штейнбреннеру. Просто, как все великие затеи, укол высокопроцентной соляной кислотой – вот и все. В результате Штейнбреннер сразу снискал себе уважение коллег.

Мартовский послеобеденный час оказался мягким, пригревало ласковое солнышко, но Пятьсот девятый никак не мог согреться, хотя кроме собственных на нем были вещи трех других – куртка Йозефа Бухера, пальто старьевщика Лебенталя и драный свитер Йоеля Буксбаума, который удалось перехватить в бараке, прежде чем забрали труп. Но когда рост метр семьдесят восемь, а вес – менее семидесяти фунтов, не согревают и самые теплые меха.
Пятьсот девятый имел право полежать под солнцем еще полчаса. Потом надо вернуться в барак, чтобы уступить взятые «напрокат» вещи вместе с собственной курткой тому, кто дожидался своей очереди. Такая была договоренность между ветеранами. С окончанием холодов некоторые в этом больше не нуждались. Они были настолько измождены, что после страданий зимой желали только одного – спокойно умереть в бараках. Но старший по команде Бергер следил за тем, чтобы теперь каждый, кто еще мог ползать, хоть некоторое время провел на свежем воздухе. Следующим шел Вестгоф, за ним – Бухер. Лебенталь отказался; у него было более важное дело.
Пятьсот девятый снова посмотрел назад. Лагерь находился на возвышенности, поэтому сквозь колючую проволоку сейчас видно весь город. Это был древний город со многими храмами и валами, с липовыми аллеями и извилистыми переулками, над лабиринтом крыш возвышались колокольни церквей. На севере расположилась новая часть с более широкими улицами, центральным вокзалом, густонаселенными домами, фабриками, меде– и железоплавильными заводами, на которых работали лагерные коммандос. Дугой извивалась река с отражавшимися в ней мостами и облаками.
Пятьсот девятый опустил голову. Даже мгновение было тяжело держать ее высоко. Вид дымящихся фабричных труб в долине только обострял чувство голода.

Причем не только в желудке, но и в голове. Желудок на протяжении многих лет был приучен к этому постоянному ощущению, утратив любое другое, кроме непроходящего глухого желания поесть. Голод в мозгу еще страшнее. Он никогда не смягчался, вызывал галлюцинации, терзал человека даже во сне. Так Пятьсот девятому потребовалось целых три зимних месяца, чтобы изгнать воспоминание о жареной картошке. Он везде ощущал ее запах, даже в вонючем бараке сортире. Теперь его преследовали сало и глазунья на сале.
Он бросил взгляд на никелевые часы, которые лежали рядом с ним на земле. Их одолжил Лебенталь. Они были ценным достоянием барака. Поляк Юлий Зельбер, который давно умер, несколько лет тому назад нелегально пронес их в лагерь. Пятьсот девятому оставалось еще десять минут. Но он решил ползти обратно в барак. Ему не хотелось больше дремать: никогда не знаешь, проснешься или нет. Он еще раз внимательно осмотрел лагерную улицу. Но и теперь ничего не бросилось в глаза, что могло предвещать опасность. Впрочем, он и не думал о ней. Осторожность была скорее привычкой старого лагерного «волка», нежели проявлением настоящего страха. Из за вспышки дизентерии в Малом лагере был объявлен не очень строгий карантин, поэтому эсэсовцы появлялись здесь довольно редко.

В последнее время был значительно ослаблен контроль. Война все больше давала о себе знать, поэтому части войск СС, которые героически пытали и уничтожали беззащитных узников, были отправлены на фронт. Сейчас, весной 1945 года, в лагере оставалась лишь треть прежней численности войск СС. Внутреннее управление давно почти полностью осуществлялось самими заключенными. В каждом бараке были староста блока и несколько старших по помещениям. Рабочие коммандос подчинялись бригадирам и мастерам, а весь лагерь – лагерным старостам. Причем все они были из числа заключенных. Их действия контролировались начальником лагеря, начальниками блоков и начальниками отрядов. Это были обязательно эсэсовцы.

Поначалу в лагере держали только политических заключенных. Потом с годами из провинции и переполненных тюрем города стали привозить немало уголовных преступников. Эти группы отличались друг от друга цветом матерчатых треугольников, которые кроме номеров нашивались на одежду всех узников. Матерчатые уголки политических заключенных были красного цвета, уголовников – зеленого. Евреи носили еще желтый уголок, поэтому оба треугольника образовывали звезду Давида.

 Я тут когда-то уже публиковал отрывки из различных произведений. Что ж, продолжу, пожалуй, эту "традицию". Ниже - небольшой фрагмент из романа "Заводной апельсин" Беджеса. Предупреждение: чувствительным натурам читать противопоказано. 

– Ну, что же теперь, а? Компания такая: я, то есть Алекс, и три моих druga, то есть Пит, Джорджик и Тем, причем Тем был и в самом деле парень темный, в смысле glupyi, а сидели мы в молочном баре «Korova», шевеля mozgoi насчет того, куда бы убить вечер подлый такой, холодный и сумрачный зимний вечер, хотя и сухой.

Молочный бар «Korova» – это было zavedenije, где давали «молоко плюс», хотя вы то, бллин, небось уже и запамятовали, что это были за zavedenija: конечно, нынче ведь все так скоро меняется, забывается прямо на глазах, всем plevatt, даже газет нынче толком никто не читает. В общем, подавали там «молоко плюс» – то есть молоко плюс кое какая добавка. Разрешения на торговлю спиртным у них не было, но против того, чтобы подмешивать кое что из новых shtutshek в доброе старое молоко, закона еще не было, и можно было pitt его с велосетом, дренкромом, а то и еще кое с чем из shtutshek, от которых идет тихий baldiozh, и ты минут пятнадцать чувствуешь, что сам Господь Бог со всем его святым воинством сидит у тебя в левом ботинке, а сквозь mozg проскакивают искры и фейерверки. Еще можно было pitt «молоко с ножами», как это у нас называлось, от него шел tortsh, и хотелось dratsing, хотелось gasitt кого нибудь по полной программе, одного всей kodloi, а в тот вечер, с которого я начал свой рассказ, мы как раз это самое и пили.

Карманы у нас ломились от babok, а стало быть, к тому, чтобы сделать в переулке toltshok какому нибудь старому hanyge, obtriasti его и смотреть, как он плавает в луже крови, пока мы подсчитываем добычу и делим ее на четверых, ничто нас, в общем то, особенно не понуждало, как ничто не понуждало и к тому, чтобы делать krasting в лавке у какой нибудь трясущейся старой ptitsy, а потом rvatt kogti с содержимым кассы. Однако недаром говорится, что деньги это еще не все.
Каждый из нас четверых был prikinut по последней. моде, что в те времена означало пару черных штанов в облипку со вшитой в шагу железной чашкой, вроде тех, в которых дети пекут из песка куличи, мы ее так песочницей и называли, а пристраивалась она под штаны как для защиты, так и в качестве украшения, которое при определенном освещении довольно ясно вырисовывалось, и вот, стало быть, у меня эта штуковина была в форме паука, у Пита был ruker (рука, значит), Джорджик этакую затейливую раздобыл, в форме tsvetujotshka, а Тем додумался присобачить нечто вовсе паскудное, вроде как бы клоунский morder (лицо, значит), – так ведь с Тема то какой спрос, он вообще соображал слабо,как по zhizni, так и вообще, ну, темный, в общем, самый темный из всех нас. Потом полагались еще короткие куртки без лацканов, зато с огромными накладными плечами (s myshtsoi, как это у нас называлось), в которых мы делались похожими на карикатурных силачей из комикса. К этому, бллин, полагались еще галстучки, беловатенькие такие, сделанные будто из картофельного пюре с узором, нарисованным вилкой. Волосы мы чересчур длинными не отращивали и башмак носили мощный, типа govnodav, чтобы пинаться. – Ну, что же теперь, а?

За стойкой рядышком сидели три kisy (девчонки, значит), но нас, patsanov, было четверо, а у нас ведь как – либо одна на всех, либо по одной каждому. Kisy были прикинуты дай Бог – в лиловом, оранжевом и зеленом париках, причем каждый тянул никак не меньше чем на трех– или четырехнедельную ее зарплату, да и косметика соответствовала (радуги вокруг glazzjev и широко размалеванный rot). В ту пору носили черные платья, длинные и очень строгие, а на grudiah маленькие серебристые значочки с разными мужскими именами – Джо, Майк и так далее.

Считалось, что это mallshiki, с которыми они ложились spatt, когда им было меньше четырнадцати. Они все поглядывали в нашу сторону, и я уже чуть было не сказал (тихонько, разумеется, уголком rta), что не лучше ли троим из нас слегка porezvittsia, а бедняга Тем пусть, дескать, отдохнет, поскольку нам всего то и проблем, что postavitt ему пол литра беленького с подмешанной туда на сей раз дозой синтемеска, хотя все таки это было бы не по товарищески. С виду Тем был весьма и весьма отвратен, имя вполне ему подходило, но в mahafshe ему цены не было, особенно liho он пускал в ход govnodavy. – Ну, что же теперь, а? Hanurik, сидевший рядом со мной на длинном бархатном сиденье, идущем по трем стенам помещения, был уже в полном otjezde: glazzja остекленевшие, сидит и какую то murniu бубнит типа «Работы хрюк хряк Аристотеля брым дрым становятся основательно офиговательны». Hanurik был уже в порядке, вышел, чтоназывается, на орбиту, а я знал, что это такое, сам не раз пробовал, как и все прочие, но в тот вечер мне вдруг подумалось, что это все таки подлая shtuka, выход для трусов, бллин. Выпьешь это хитрое молочко, свалишься, а в bashke одно: все вокруг bred и hrenovina, и вообще все это уже когда то было. Видишь все нормально, очень даже ясно видишь – столы, музыкальный автомат, лампы, kisok и malltshikov, – но все это будто где то вдалеке, в прошлом, а на самом деле ni hгепа и нет вовсе.
Уставишься при этом на свой башмак или, скажем, на ноготь и смотришь, смотришь, как в трансе, и в то же время чувствуешь, что тебя словно зашкирку взяли и трясут, как котенка. Трясут, пока все из тебя не вытрясут.

Твое имя, тело, само твое "я", но тебе plevatt, ты только смотришь и ждешь, пока твой башмак или твой ноготь не начнет желтеть, желтеть, желтеть… Потом перед глазами как пойдет все взрываться – прямо атомная война, – а твой башмак, или ноготь, или, там, грязь на штанине растет, растет, бллин, пухнет, вот уже– весь мир, zaraza, заслонила, и тут ты готов уже идти прямо к Богу в рай. А возвратишься оттуда раскисшим, хныкающим, morder перекошен – уу ху ху хуууу! Нормально, в общем то, но трусовато как то. Не для того мы на белый свет попали, чтобы общаться с Богом.
Такое может все силы из парня высосать, все до капли. – Ну, что же теперь, а?

Радиола играла вовсю, причем стерео, так что golosnia певца как бы перемещалась из одного угла бара в другой, взлетала к потолку, потом снова падала и отскакивала от стены к стене. Это Берти Ласки наяривал одну старую shtuku под названием «Слупи с меня краску». Одна из трех kisok у стойки, та, что была в зеленом парике, то выпячивала живот, то смова его втягивала в такт тому, что у них называлось музыкой. Я почувствовал, как у меня пошел tortsh от ножей в хитром молочишке, и я уже готов был изобразить что нибудь типа «куча мала». Я заорал "Ноги ноги ноги! " как зарезанный, треснул отъехавшего hanygu по чану или, как у нас говорят, v tykvu, но тот даже не почувствовал, продолжая бормотать про «телефоническую бармахлюндию и грануляндию, которые всегда тыры дырбум». Когда с небес возвратится, все почувствует, да еще как!

– А куда? – спросил Джорджик. – Какая разница, – говорю, – там glianem – может что и подвернется, бллин.
В общем, выкатились мы в зимнюю необъятную notsh и пошли сперва по бульвару Марганита, а потом свернули на Бутбай авеню и там нашли то, что искали, – маленький toltshok, с которого уже можно было начать вечер. Нам попался ободранный starikashka, немощный такой tshelovek в очках, хватающий разинутым hlebalom холодный ночной воздух. С книгами и задрызганным зонтом подмышкой он вышел из публичной biblio на углу, куда в те времена нормальные люди редко захаживали. Да и вообще, в те дни солидные, что называется, приличные люди не очень то разгуливали по улицам после наступления темноты – полиции не хватало, зато повсюду шныряли разбитные malltshipaltshiki вроде нас, так что этот stari профессор был единственным на всей улице прохожим. В общем, podrulivajem к нему, все аккуратно, и я говорю: «Извиняюсь, бллин».

Глянул он на нас этак puglovato – еще бы, четверо таких ambalov, да еще откуда ни возьмись, да с ухмылочками, но ничего, отвечает. "Я вас слушаю, – говорит, – в чем дело? " – причем этак зычно, учительским тоном: пытается, значит, представить, будто он и не puglyi вовсе. Я говорю:
– Вижу вот книжонки у тебя под мышкой, бллин. Редкостное, можно сказать, удовольствие в наши дни встретить человека, который что то читает.

– Да ну, – сказал он, весь дрожа. – Неужто? Впрочем, да, да. – А сам все смотрит на нас, на одного, другого, в глаза заглядывает, уже стоя посередине этакого улыбчивого аккуратного квадрата.
– Ага, – говорю. – Очень было бы интересно глянуть, бллин, если разрешишь, конечно, что это у тебя за книжки такие. Больше всего на свете люблю хорошенькие чистенькие книжки. Чистенькие? – удивился он. – Хм, чистенькие. – и тут Пит хватъ у него из под мышки всю его drebedenn и скоренько нам раздал. Каждому по книжке досталось, кроме Тема. Та, что оказалась в руках у меня, называлась «Введение в кристаллографию», я раскрыл ее и говорю: «Здорово, первый сорт», а сам страницы листаю, листаю. И вдруг говорю таким голосом раздраженным;
– Эт то еще что такое? Гадкое слово, мне на него и глядеть то стыдно. Ох, разочаровал ты меня, братец, ох, разочаровал!
– Но где? – засуетился он. – Где? Где? – Ого, – вступил Джорджик, – вот уж где грязь так грязь! Вот: одно слово на букву "х", а другое на "п". – У него была книга под названием «Загадки и чудеса снежинок».

– Надо же, – присоединился к нам и balbesina Тем, глядя через плечо Пита и, как всегда, perebarstshivaja. – И впрямь, все как по нотам: и чего куда, и на картинке показано. Слушай, – говорит, – да ты же просто грязный kozlina!
– И это в таком почтенном возрасте, ай яй яй, – заговорил снова я, принимаясь рвать попавшую мне в руки книгу пополам, а мои друзья занялись тем же с остальными книгами, а особенно старались Тем с Питом, вдвоем расправляясь с «Ромбоэдрическими структурами». Stari intell сразу в kritsh: "Они не мои! Хулиганство! Вандализм!
Это муниципальная собственность! " – или что то вроде. Попытался даже вроде как вырвать книги у нас из рук, но это уж вовсе была hohma.

– Что ж, придется тебя, братец, проучить, – сказал я. – Достукался. – Причем оказавшийся у меня в руках учебник был переплетен очень крепко, нелегко было устроить ему razdryzg – еще бы, книга была старая, выпущенная во времена, когда все делали очень добротно, вроде как не на один день, но я все же выдирал из нее страницы, комкал и осыпал ими starikashku, они кружились и летали в воздухе, словно огромные снежинки, при этом мои друзья делали то же самое, и только Тем просто плясал вокруг и кривлялся – клоун и есть клоун.
– Вот тебе, вот тебе, – приговаривал Пит. – Получай под расписку, погань, грязный порнографист!

– Поганое ты otroddje, padia, – сказал я, и начали мы shustritt. Пит держал его за руки, а Джорджик раскрыл ему пошире pastt, чтобы Тему удобней было выдрать у него вставные челюсти, верхнюю и нижнюю. Он их швырнул на мостовую, а я поиграл на них в каблучок, хотя тоже довольно крепенькие попались, гады, из какого то, видимо, новомодного суперпластика. Kashka что то там. нечленораздельное зачмокал – «чак чук чок», а Джорджик бросил держать его за gubiohi и сунул ему toltshok кастетом в беззубый rot, отчего kashka взвыл, и хлынула кровь, бллин, красота, да и только. Ну, а потом мы просто раздели его, сняв все до нижней рубахи и кальсон (sfaryh staryh; Тем чуть bashku себе на них глядя не othohotal), потом Пит laskovo лягнул его в брюхо, и мы оставили его в покое. На заплетающихся ногах он пошел прочь – мы ему не очень то сильный foltshok сделали, – только все охал, не понимая, где он и что с ним, а мы похихикали tshutok и прошлись по его карманам, пока Тем выплясывал вокруг с замызганным зонтиком, но в карманах мы мало чего обнаружили. Нашли несколько старых писем, из которых некоторые, написанные еще в шестидесятых, начинались с «милый мой дорогой» и всякой прочей driani, еще нашли связку ключей и старую пачкающуюся авторучку. Старина Тем прервал свою пляску с зонтиком и, конечно же, не выдержал – принялся читать одно из писем вслух, вроде как чтобы показать всей пустой улице, что он умеет читать. «Мой дорогой, – начал он своим писклявым голосом, – пока тебя нет со мной, я буду все время о тебе думать, а ты не забывай, пожалуйста, одевайся потеплее, когда выходишь из дому вечерами».

Тут он выдал gromki такой smeh – «ух ха ха ха» – и притворился, будто вытирает этим письмом себе jamu.
– Ну ладно, – сказал я. – Завязываем, бллин. В карманах брюк у starikashki нашлось немного babok (денег, стало быть) – не больше трех hrustov, так что всю его melotshiovku мы раскидали по улице, потому что все это было курам на смех по сравнению с той капустой, что распирала наши карманы. Потом мы разломали зонтик, всем тряпкам и одежде устроили razdryzg и разметали их по ветру, бллин, и на том со старым kashkoi учителем было покончено. Конечно, я понимаю, то был вариант, так сказать, усеченный, но ведь и вечер еще только начинался, так что никаких всяких там иззи винни ненний я ни у кого за это не просил. «Молоко с ножами» к тому времени как раз начинало чувствоваться, что называется, budle zdraste.
На очереди стояло сделать смазку, то есть слегка разгрузиться от капусты, тем самым, во первых, обретя дополнительный стимул, чтобы triahnutt какую нибудь лавочку, а во вторых, купив себе заранее алиби, и мы пошли на Эмис авеню в пивную «Дюк оф Нью Йорк», где не бывало дня, чтобы в закутке не сидели бы три или четыре babusi, lakafa помойное пиво на последние грошовые остатки своих ГП (государственных пособий). Тут мы уже выступали этакими pai malltshikami, улыбались, делали благовоспитанный zdrastiпg, xoтя старые вешалки все равно от страха были в отпаде, их узловатые, перевитые венами rukery затряслись, расплескивая пиво из стаканов на пол.

Пришла-таки заветная посылочка.
«… Курьер оказался очень пунктуальным человеком - предварительно позвонил и согласовал время доставки. — Вы будите дома в четыре часа? — Буду — ответил я. Далее стандартное – «хорошо, ждите». И дождался. Ровно в четыре часа дня книги были уже на руках. Люблю, однако, пунктуальность…»
Собственно, вот весь список заказанного и несколько фоток; за качество дико извиняюсь – у нормального фотоаппарата батарейки сели, пришлось на старую мобилу снимать.

• Виктор Гюго:
• Человек, который смеется;
• Собор Парижской Богоматери;
• Отверженные (Том один и два);
• Джером Селенджер:
• Над пропастью во ржи;
• Чарльз Диккенс:
• Посмертные записки Пиквикского клуба;
• Брем Стокер:
• Дракула;
• Марио Пьюзо:
• Крестный отец;
• Вальтер Скотт:
• Квентин Дорвард.

---

(Читать дальше)

(Читать дальше)

«… Когда игра перешла в два измерения, вместо трех, как это было ранее, меня прошиб озноб. Такого я не мог ожидать…»

Угу, это именно так. Обновленный Splatterhouse, несмотря на свою мнимую «современность», оказался очень старомоден. Прям до одури – Splatterhouse очень аркадная игра, дизайном напоминающая разом и Mad World от Platinum Games (только цветовая гамма иная), и своих пращуров с автоматов и шестнадцатибиток. Идем вперед и уничтожаем все, что движется. С кровью вырываем позвоночники, головы, руки и ноги. И это весело – такая Comix Zone, только на целый порядок более брутальная. Разработчики использовали Cell Shading в качестве графического приема и из-за этого Splatterhouse стал напоминать (помимо уже упомянутой Mad World) комиксы о Спауне. Чернуха, короче говоря.

А когда игра (читаем вступление) переходит из 3D в 2D с объемными бэкграундами, становится совсем весело. Появляются ловушки: классические колья из под земли и булавы на цепях. 
Из-за этой старомодности, кстати, некоторые геймеры не поняли основного посыла и окрестили Splatterhouse, простите, говном. Хотя есть куда более точный термин – треш. Только в данном случае, треш – это характеристика положительная, а не отрицательная.

P.S А еще в Splatterhouse классный саундтрек. Сплошь рок да металл. Мелочь, а гениальность концепции дополняет. 

Two World 2 оказалась довольно приятной игрой. Вот прямо на удивление приятной. Хороший дизайн, интересная завязка, в которой орки – это не зло абсолютное. Для фентези подобное, право слово, если и не в новинку, то, по крайней мере, не слишком штамповано.

А еще в Two World 2 достаточно длинные видеоролики и хорошая хореография поединков. Прям «ух». Для PC RPG, наверное, «потолок».
 

12-часовой рабочий день становится реальностью. Российский союз промышленников и предпринимателей (РСПП), члены которого, владельцы крупных предприятий, являются работодателями для миллионов россиян, на своем правлении одобрил положение о 60-часовой рабочей неделе. Для этого необходимы поправки в Трудовой Кодекс, который должны одобрить депутаты Госдумы (читайте подробнее - Миллиардер Михаил Прохоров: Рабочие должны трудиться по 12 часов в день).

Ситуацию прокомментировала «КП» депутат Государственной Думы, первый зам руководителя фракции "Справедливая Россия" Оксана Дмитриева.

- Еще несколько дней назад казалось, что после обширных дебатов, критики экспертов, дискуссий в СМИ и акций протеста, предложения, которые содержались в проекте поправок РСПП к Трудовому Кодексу, не будут приняты союзом. Даже члены РСПП в какой-то момент от них открещивались (см. материал «Профсоюз олигархов» пошел на попятную: Прохоров не предлагал россиянам работать по 12 часов)

Однако, 17 ноября поправки в Трудовой кодекс, разработанные Михаилом Прохоровым, были приняты. С учетом влиятельности крупных собственников, входящих в РСПП и все чаще называемых «профсоюзом олигархов», у нас есть какая-то вероятность вернуться на двести лет назад, к 12-часовому рабочему дню и беспрецедентному ослаблению прав и без того слабо защищенных наемных работников.

Партия «Справедливая Россия» выступает категорически против этих предложений. Они вредны и опасны и с экономической, и с социальной точки зрения.

По мнению авторов поправки, 60-ти часовая рабочая неделя позволит тем, кто хочет работать больше, и зарабатывать больше, не сталкиваясь с ограничениями, установленными Трудовым кодексом. Я уверена, что многие работодатели будут использовать эту возможность, чтобы обеспечивать достойную заработную плату работнику, но при условии отработки им не 40, а 60 часов.

Это ухудшит состояние здоровья работников, повлияет негативно на качество работы, отнимет время от семьи и детей. Даже если сам работник даст письменное согласие на увеличение продолжительности рабочей недели, то, во-первых, все мы прекрасно знаем, как «выбиваются» такие согласия из подчиненных, во-вторых, не всегда работник может адекватно рассчитать свои силы и способности, а в ряде профессий такие «приработки» станут и вовсе опасными для здоровья и жизни. Общество с 60-ти часовой рабочей неделей - это совершенно другой социум!

РСПП также одобрил поправки, позволяющие работодателю менять трудовой договор в одностороннем порядке не только по причинам, связанным с изменением организационных или технологических условий, но и по причинам экономического характера. В реальности это будет означать, что работодатель при ухудшении экономической ситуации будет увольнять работника не по сокращению штатов, выплачивая месячное выходное пособие и еще заработную плату за два месяца, а изменяя договор в одностороннем порядке, выплачивая выходное пособие всего за две недели.

Следовательно, предпринимательский риск и ответственность теперь переносится на плечи работника. А если ситуация на предприятии ухудшилась из-за того, что менеджмент неэффективно и безграмотно управлял предприятием? Или обеспечивал огромные бонусы топ-менеджменту, забывая о работниках?

Расширение применения срочных трудовых договоров вместо бессрочных – это еще один способ ослабления позиций наемного работника. Если работнику необходимо ежегодно перезаключать договор с работодателем, он, безусловно, становится более управляем, зависим и беззащитен, а в случае отказа в продлении договора выходит на улицу без выходного пособия и оплаты двух месяцев на поиск нового места работы. При нынешней слабости профсоюзов и отсутствии правовой защиты рядового гражданина, ускоренное расширение практики применения срочных договоров существенно ослабит позиции наемных работников.

- Если правительство или какая-либо из партий внесет эти поправки в качестве проекта закона в Государственную Думу, то «Справедливая Россия» будет голосовать «против», - заключила Оксана Дмитриева.

Источник - тычем сюда.  

(Читать дальше)

Как и было обещано, первого ноября стартовал-таки ImhoGamer. Чтобы воды лишней не лить, сразу перехожу к официальному пресс-релизу.

"«Let’s get the party started!

Когда-то не очень давно (чуть более тридцати лет тому назад) первый игровой журналист сел и задумался. Думал он, как потом выяснилось, над концепцией своего нового проекта. Новости, превью, спецматериалы, рецензии и почта – по такому плану строилось его издание. Ничего не напоминает?

— О, да-а-а-а! — воскликните вы. Ведь и по сей день подобным образом устроено большая часть всей игропрессы мира. И эта его задумка – первого журналиста.

Мы не будем называть его имени, более того - мы даже не расскажем, как назывался тот журнал. Сегодняшняя наша колонка посвящена рассказу о том, как консервативный по своему концепту IGWT превратился в развязный IMHO Gamer – оплот вашего геймерского ИМХО на просторах всемирной паутины. Свистать всех наверх, восемь склянок отзвонило - мы начинаем!

Вначале был LAB

Как вы, должно быть, помните, предыдущий (седьмой по счету, если свериться с архивом) номер IGWT ознаменовался замечательной рубрикой – LAB, которая была посвящена еще не вышедшему Crysis 2. Наша редакция скомпилировала всю самую свежую и актуальную на тот момент информацию в некое подобное летописи: коротких отрывков, посвященных тому или иному аспекту геймплея. Минимум воды и философствований – только информация. Такова была концепция новой рубрики.

Отчасти такова концепция и IMHOGamer.ru, с одним лишь небольшим «но»: не ждите воды, ждите авторскую позицию. И даже не одну, а несколько, на основе которых и будет строиться итоговый балл рецензируемой игры.

На самом деле наша концепция такова: в течение месяца наша редакция пишет рецензии, превью, различные спешалы. По мере готовности самое актуальное из написанного будет публиковаться на сайте. С одной предварительной оценкой. А в конце месяца все опубликованное будет собранно в единое целое – в журнал. Отличительной особенностью последнего является уже окончательная оценка: как редакционная (несколько редакторов выносят свой вердикт), так и ваша, читательская. Помимо самого текста, каждый обзор будет комплектоваться самыми яркими высказываниями с нашего форума, поэтому не спите! Активно участвуйте в дискуссии.

Это же касается и превью, и даже наших спешалов!

Вы – часть нас!

Помните, мы всегда открыты для диалога, и все сказанное вами (с условием яркой позиции и интересных мыслей) будет опубликовано в журнале. Кроме того, мы всячески побуждаем наших пользователей самим придумывать оригинальные концепции для статей, видео и аудиопередач. Самые достойные непременно попадут на главную!

Второе блюдо + десерт

После журнала мы предлагаем вам немного расслабиться в нашем медиа-разделе. Там вы найдете переводы гениальных роликов от Mega64 и Tobuscus, а также наши собственные проекты (IGcast, например).

Но и это еще не все! Так же вы получите скидку на чудо-миксер, которые смешивает и режет… Как будто бы всего вышеперечисленного мало, мы собираемся радовать вас каждый день видеоновостями. Все, что случилось за день, - за пару минут.

ImhoGamer.ru – самый необъективный игровой сайт интернета. Пиши, читай, участвуй в спорах, публикуйся! Уникальное комьюнити для тебя, геймер. [И еще много-много громких лозунгов.]

P.S. На данный момент сайт находится в beta-режиме.»

Немного о первых «новоформатных» материалах.

Здесь Вы можете прочесть рецензию на Medal of Honor, а здесь превью на InFamous 2. 

А сайт находится по этому адресу.

Приятного просмотра. 
P.S Проект некоммерческий, повторяю еще раз=).

(Читать дальше)

Собственно, первого ноября стартует тот самый обновленный IGWT (ronoom). Вас ждет много нового и, самое главное, ни на что не похожий формат. Как подачи материалов, так и самого комьюнити пользователей. 

Все подробности мы огласим первого ноября (тогда же Вы сможете прочесть официальный пресс-релиз), а пока небольшой анонсик.

"Рады сообщим всем нашим немногочисленным, но таким преданным пользователями: RONOOM Corp. все еще живы! И причина нашего молчания проста: мы готовим совершенно новый проект, который должен по-настоящему вынести ваш мозг.

Мы замахнулись на самое святое – инновации. Мы действительно делаем что-то такое, чего еще нет нигде (по крайней мере, в обозримой части Интернета). ИМХО.

Запуск нового проекта – 1 ноября. Точнее, это будет бета. Поэтому мы приглашаем вас в этот день опробовать новый сайт, пощупать его и помочь найти какие-нибудь косяки. Но главное это, конечно же, получить удовольствие и новую информацию.

Присоединяйтесь к новому комьюнити! Адрес сайта будет оглашен 1 ноября."

И на затравочку дебютный тизер проекта:

(Читать дальше)

Сразу скажу: 1 ноября начнется бета-тест, поэтому не ждите всего и сразу.  

P.S Это не реклама, а не более чем анонс некоммерческого проекта, если что, господа-умники. 

Может быть, кто-то еще не видел эти записи. поэтому выкладываю их здесь.

(Читать дальше)

(А-та-та!)

Сейчас по каналу «НТВ» идет достаточно забавная передача – «НТВшники». Причем интересна она именно здесь и сейчас – поднятой темой. Ребята «обсуждают» русский мат во всех его проявлениях. Кто хочет славно поржать – включите «зомбиящик». Прилив хорошего настроения обеспечен.
***
Вообще – это клоунада. Начать «дискуссию» с нарезки из интернет-роликов, где какой-то малолетний гопник (обдолбанный, замечу) поливает матом ментов из своего ОВД – шаг крайне хуевый, потому как попахивает – ат-та-та! – жестким «баяном». Ролику этому, по меньшей мере, лет пять, и это – весьма показательно.
***
А еще одна баба рассмешила – типа диктор совкового Тв. Рассмешила упоминанием совка, из которого она, по всей видимости, так и не смогла вылезти.
Оказывается, в мохнатые времена выблядков у власти, мат считался едва ли не серьезным преступлением, и, если какой-нибудь школьник синячил на пропалую и нехорошими словами кидался, то по его душу созывалось собрание, у которого на повестке дня стоил вопрос мата. Дурдом, да и только…
***
И, кстати, - в совковых школах матом не ругались, ну вот вообще! Ребят, вы в это верите? Какая-то красножопая пропаганда из уст этой старой пизды звучит…
***
Единственно верный комментарий прозвучал из уст чувака из «Коммерсанта». «Слушая это, хочется матом ругаться».

Поздновато я, однако, все прелести "семерки" перед XP осознал.

Однако именно теперь могу с уверенностью сказать: прощай XP, здравствуй Windows 7.

P.S Запись не несет особой смысловой нагрузки.

(Читать дальше)

Или хуже того, внезапное неистовство пробудившегося сердца.
На следующий день зубная боль стала невыносимой, и Гэвин с утра отправился к дантисту в надежде убедить девушку в регистратуре, чтобы она тут же направила его к врачу. К сожалению, он был не в лучшей форме и глаза его сверкали не столь лучезарно, как обычно. Девушка сказала, что ему придется подождать до следующей пятницы, если, конечно, он пришел не с острой болью. Гэвин ответил, что с острой; девушка возразила, что нет, не с острой. Неважно начинался денек: зубная боль, лесбиянка в регистратуре, замерзшие лужи, на каждом углу дамочки, чешущие языками, мерзкие дети, мерзкое небо.
И с этого дня за ним стали следить.

За Гэвином и прежде ходили по пятам поклонники, но такого еще не бывало. Никогда еще преследователи не были так хитры и неуловимы. Некоторые сутками таскались за ним повсюду, из бара в бар, из улицы в улицу, как верные псы, и это порой его просто бесило. Каждую ночь – одно и то же истомленное жаждой лицо, пытающееся набраться смелости, чтобы купить ему выпить, подарить ему часы или предложить кокаина, или неделю в Тунисе, или бог знает что еще. Его очень скоро начинало воротить от такого навязчивого обожания, которое закисало быстрее, чем молоко, и тогда уж воняло так, что не приведи господь. Один из его самых пылких обожателей – как говорили, актер, посвященный в рыцари, – так к нему и не подошел. Просто шлялся за ним всюду и глядел во все глаза. Сначала такое внимание казалось лестным, но вскоре удовольствие переросло в раздражение, и однажды в баре Гэвин припер парня к стенке и пригрозил свернуть ему шею. Той ночью он был так взвинчен, так утомлен жадными взглядами, что если бы несчастный ублюдок не понял намека, то схлопотал бы не на шутку. Больше Гэвин этого парня не видел: возможно, бедняга вернулся домой и повесился.

Но эта слежка была далеко не так очевидна – не более чем зыбкое ощущение слежки. Никаких явных доказательств того, что кто то сидел у него на хвосте. Но когда он оглядывался вокруг, возникало вдруг острое чувство, что кто то мгновенно прятался в тень. Когда он шел по темной улице, ему казалось, что кто то крадется за ним след в след, подстраиваясь под стук его каблуков, подлаживаясь под каждый неровный шаг. Это напоминало паранойю, однако параноиком он не был. Будь он параноиком, урезонивал сам себя Гэвин, ему наверняка об этом сказали бы.
Кроме того, происходили странные вещи. К примеру, одна кошатница, жившая по той же лестнице, что и он, только площадкой ниже, полюбопытствовала однажды утром, кто это к нему приходил – смешной такой, явился поздно ночью и простоял несколько часов на лестнице, глядя на дверь его комнаты.

В другой раз, когда он вырвался из толпы, наводнившей одну оживленную улицу, и забился в дверной проем пустого магазинчика, зажигая сигарету, он увидел краем глаза чье то отражение, расплывшееся на изъеденном чадом стекле. Спичка обожгла ему палец, он уронил ее, посмотрел вниз, а когда вновь поднял взгляд, толпа уже сомкнулась вокруг соглядатая, словно бурное море.
Это было дурное, дурное чувство; и то, что его вызвало, было еще хуже.
Гэвин никогда не беседовал с Приториусом, хотя они порой кивали друг другу, повстречавшись на улице, и каждый лестно отзывался о другом в компании общих знакомых, так что можно было принять их за близких друзей. Приториус был чернокожим, лет где то между сорока пятью и могилой – прославленный сутенер, утверждавший, что ведет свой род от Наполеона. Большую часть из последних десяти лет на него работала команда девушек и три четыре мальчика, и дела у него шли хорошо. Когда Гэвин только начинал работать, ему настоятельно советовали просить Приториуса о покровительстве; но Гэвин всегда был слишком независим, чтобы обращаться за подобной помощью. В результате ни Приториус, ни его люди никогда особо не жаловали Гэвина. Тем не менее, когда он стал в бизнесе постоянной фигурой, никто не претендовал на его самостоятельность. Ходили слухи, будто Приториус даже признался, что жадность Гэвина вызывает в нем невольное восхищение.

Восхищение то восхищением, но когда Приториус наконец нарушил обоюдное молчание и заговорил с Гэвином, небо тому показалось с овчинку.
– Эй ты, белый!
Дело уже шло к одиннадцати, и Гэвин направлялся из бара по Сент Мартинс лейн в клуб, который находился в Ковент Гардене. Улица еще не уснула: среди тех, кто возвращался из театров и кино, встречались и потенциальные клиенты, но нынче ночью у него не было настроения. В кармане лежала сотня, заработанная накануне, которую он поленился положить в банк. Пока можно перекантоваться.
Первой мыслью, мелькнувшей в мозгу Гэвина, когда он увидел Приториуса и его лысых как колено отморозков, преградивших ему дорогу, было: «Им нужны мои деньги».
– Эй, белый!
Тогда он внимательно вгляделся в плоское лоснящееся лицо. Приториус не был уличным вором; никогда не был и становиться не собирался.
– Белый, ты мне нужен на пару слов.
Приториус извлек из кармана орех, покатав между пальцами, очистил от скорлупы и звонко раздавил ядро своими тяжелыми челюстями.
– Надеюсь, ты не против?
– Что тебе надо?
– Говорю же, перетереть кое что. Не слишком большая просьба, а?
– Ну ладно. Говори, в чем дело?
– Не здесь.
Гэвин окинул взглядом Приториусовых подручных. Не то чтобы гориллы, это не в стиле чернокожих, но и не слабаки весом в девяносто восемь фунтов. В целом же такая компания большого доверия не вызывала.
– Спасибо, большое спасибо, но нет, – ответил Гэвин и направился, изо всех сил стараясь выдерживать ровный шаг, прочь от этого трио.
Однако сутенер и его молодчики пошли за ним. Он молил Бога, чтобы этого не случилось, но они пошли за ним. Приториус шел и говорил, обращаясь к его спине:
– Послушай. Про тебя дурные слухи ходят.
– Неужели?
– Боюсь, что так. Говорят, ты напал на одного из моих мальчиков.
Гэвин отреагировал, лишь пройдя шесть шагов:
– Я этого не делал. Зря тратишь на меня время.
– Он узнал тебя, сукин сын! И ты его очень здорово отделал!
– Говорю же тебе: я ни при чем.
– Ты, между прочим, псих. Ты в курсе? Тебя нужно на Крен в клетку посадить! – Приториус повысил голос.
Чтобы не вляпаться в назревающую ссору, прохожие переходили на другую сторону улицы.
Не подумав, Гэвин свернул с Сент Мартинс лейн на Лонг акр и тут же сообразил, что совершил тактическую ошибку. Толпа здесь заметно редела, и для того чтобы снова оказаться в людном месте, ему придется миновать длинные улицы района Ковент Гарден. Нужно было повернуть направо, а не налево, тогда он вышел бы на Чаринг Кросс роуд. Там он оказался бы в относительной безопасности. Черт подери, вернуться он уже не мог: тогда он уперся бы прямо в своих преследователей. Оставалось лишь спокойно идти дальше (ни в коем случае не бежать: никогда не беги от бешеной собаки) и стараться удержать разговор в спокойном русле.
– Я из за тебя кучу денег потерял, – раздался голос Приториуса.
– Не понимаю…
– Этот мальчик был одним из моих лучших агрегатов, а ты вывел его из строя… Уйма времени пройдет, прежде чем я снова смогу предложить кому нибудь этого парня. Ты хоть понимаешь, что он напуган до чертиков?
– Послушай… я никому не причинил вреда.
– Какого дьявола ты мне лапшу на уши вешаешь, недоносок? Что я тебе такого сделал, чтоб ты со мной так обращался?
Приториус немного ускорил шаг и поравнялся с Гэвином, оставив своих подручных в двух шагах позади.
– Послушай, – прошептал он Гэвину, – такие ребятки часто вызывают соблазн, верно? Круто. Я все понимаю. Если мне поднесут на тарелке миленького мальчика, я и сам не буду воротить нос. Но ты его поранил, а когда ранят моих ребят, я и сам обливаюсь кровью.
– Подумай сам: если бы я и вправду это сделал, разве шастал бы ночью по улицам?
– Откуда мне знать, может, у тебя с мозгами проблемы? Дружище, ведь я не о паре синяков говорю. Тут речь о другом, ты ведь искупался в его крови. Подвесил его и изрезал с ног до головы, а потом подкинул его на хрен мне на порог в одних долбаных носках. Сечешь, белый, о чем я? Сечешь, а?
Когда Приториус принялся описывать якобы совершенные Гэвином злодеяния, в его голосе послышалась настоящая ярость, и Гэвин не знал, как его утихомирить. Он продолжал молча идти вперед.
– Малыш тебя боготворил, ты в курсе? Считал, что ты как настольная книга для любой задницы по вызову. Что, приятно?
– Не сказал бы.
– Тебе должно быть охрененно приятно, козел, ты понял? Это самое большее, на что ты потянешь!
– Спасибочки.
– Да, ты сделал карьеру. Жаль, что она обрывается. Гэвин похолодел; он надеялся, Приториус ограничится угрозами. Похоже, что нет. Они собираются причинить ему вред. Боже, они сделают ему больно, причем в наказание за что то, чего он не совершал, о чем он даже понятия не имеет.
– Мы уберем тебя с панели, парень. Раз и навсегда.
– Я ничего не сделал.
– Малыш узнал тебя, хоть ты и напялил на голову чулок. Он узнал твой голос, узнал одежду. Придется смириться, тебя узнали. И будь готов платить.
– Да пошел ты.
Гэвин кинулся бежать. В восемнадцать лет он представлял свое графство в беге на короткую дистанцию; вот бы теперь ту же скорость. Приториус захохотал у него за спиной (да он спортсмен!), и две пары ног загромыхали по мостовой ему вослед. Они были уже близко – еще ближе, – и Гэвин совершенно потерял форму. Уже ярдов через двадцать у него заболели бедра, к тому же слишком узкие джинсы сковывали движения. Он проиграл еще до начала погони.
– Тебя никто не отпускал, – проворчал белый громила, вонзая свои обкусанные когти Гэвину в бицепс.
– Неплохая попытка, – усмехнулся Приториус, вальяжно направляясь к своим гончим и затравленному зайцу. Он едва заметно кивнул второму громиле и произнес: – Кристиан!
В ответ на приглашение Кристиан вмазал кулаком Гэвину по почкам, и тот согнулся пополам, выплевывая ругательства.
– Вот туда, – кивнул Кристиан, и Приториус согласился:
– Давай мигом.
Гэвина поволокли в темный переулок, подальше от фонаря. Его рубашка и куртка порвались, дорогие ботинки волочились по грязи. Наконец его заставили выпрямиться, и он со стоном подчинился. В переулке было черным черно, и только глаза Приториуса как то странно маячили перед Гэвином в воздухе.
– Ага, вот мы и снова вместе, – протянул тот. – И в самом лучшем виде.
– Я… не трогал его, – выдохнул Гэвин.
И тут безымянный подручный Приториуса, тот, кто не был Кристианом, засадил мясистым кулаком прямо в грудь Гэвину и толкнул его так, что тот налетел спиной на стену, в которую упирался переулок. Каблук его угодил в какое то дерьмо, заскользил, и, как Гэвин ни старался сохранить вертикальное положение, его ноги совершенно размякли. Как и его воля: не тот случай, чтоб хорохориться. Он будет их умолять, он упадет на колени и вылижет им подметки, если потребуется, – только бы они оставили его в покое. Только бы они не изуродовали ему лицо.
А это была любимая забава Приториуса, во всяком случае, так твердила молва – он обожал лишать людей красоты. А с ним он, судя по всему, мог поступить особенно жестоко, в три удара бритвой изувечить его безнадежно, заставив жертву запихнуть себе в карман собственные губы В качестве сувенира.
Ноги Гэвина подкосились, и он упал лицом вниз; ладони его уперлись в мокрую землю. Он почувствовал, как под рукой лопнуло что то мягкое – какая то гниль.
Не Кристиан перемигнулся с Приториусом и издевательски заметил:
– По моему, парень неотразим, а? Приториус пытался раскусить очередной орех.
– А по моему… – сказал он, – парень наконец обрел свое место в жизни.
– Я никого не трогал, – проскулил Гэвин. Ему оставалось только одно: отрицать и отрицать – но и это было бесполезно.
– Да у тебя все на лбу написано, – сказал Не Кристиан.
– Пожалуйста.
– Я хотел бы покончить с этим дерьмом как можно скорее, – произнес Приториус, взглянув на часы. – У меня встречи назначены, люди ждут удовольствий.
Гэвин поднял взгляд на своих мучителей. До улицы, освещенной натриевыми фонарями, было двадцать пять ярдов – только бы прорваться через этих громил.
– Позволь мне немного подправить тебе личико. Надругаться, так сказать, над твоей смазливостью.
В руке Приториус держал нож. Не Кристиан извлек из кармана веревку, к концу которой был привязан небольшой мяч. Мяч засунут в рот, веревку обмотают вокруг головы – и пикнуть не сможешь, даже если от этого будет зависеть твоя жизнь. Ну вот и все.
Вперед!
Только что распластанный на земле, Гэвин вдруг рванулся, как спринтер со старта, но покрывавшие землю нечистоты прилипли к каблукам, и он потерял равновесие. Вместо того чтобы кинуться по прямой туда, где было безопасно, он шатнулся вбок и свалился прямо на Кристиана, который, в свою очередь, грохнулся на спину.
В полной тишине произошла рокировка, Приториус вышел вперед и, марая руки о белое дерьмо, поднял его на ноги.
– Никуда ты, сволочь, не убежишь, – прошипел он, приставив острие лезвия к самому подбородку Гэвина.
Именно там кость выступала сильнее всего, и без дальнейших препирательств Приториус начал резать. Он провел ножом вдоль челюсти, в ярости позабыв о том, что неплохо бы заткнуть сволочи рот. Почувствовав, как кровь заструилась по шее, Гэвин взвыл, но крик застрял у него в горле, когда чьи то жирные пальцы ухватили его за язык и крепко сжали.
Кровь застучала у него в висках, и перед ним открылось окно, за ним другое, целая анфилада окон, а он все падал В них и падал, теряя сознание.
Лучше смерть. Лучше смерть. Они изувечат ему лицо – лучше смерть.
Потом он снова услышал свой крик, хотя на этот раз сам не почувствовал, что кричит. В уши ему забилась грязь, но все же он попытался вслушаться в голос и вдруг понял, что кричит вовсе не он, а Приториус.
Чужие пальцы соскользнули у Гэвина с языка, и его тут же стошнило. Обливаясь блевотиной, он отшатнулся назад, прочь от возникшей прямо перед ним кучи дергающихся фигур. Какой то незнакомец или незнакомцы вмешались и остановили надругательство над его красотой. На земле, лицом вверх, скорчилось чье то тело. Не Кристиан. Глаза открыты. Мертв. Боже – кто то убил – для него. Для него.

Он осторожно ощупал рукой лицо, проверяя, насколько велик нанесенный ему ущерб. Вдоль челюсти шел глубокий разрез; он начинался посредине подбородка и заканчивался в паре дюймов от уха. Хорошего мало; но Приториус, как человек педантичный, оставил сладкое напоследок, и когда ему помешали, он не успел еще вырвать Гэвину ноздри или отрезать губы. Шрам вдоль челюсти – штука малоприятная, но не катастрофическая.
Перед ним образовалась куча мала, из которой вывалилась, шатаясь, одна фигура – это был Приториус, на лице его блестели слезы, глаза выкатились.
Немного позади появился Кристиан и, шатаясь, направился в сторону освещенной улицы; руки его, как плети, бессильно болтались по бокам.
Но Приториус за ним не последовал – почему?
Рот у него разинулся; с нижней губы свисла упругая нить слюны, усаженная жемчугом.
– Помоги, – взмолился он, будто его жизнь была в руках Гэвина.
Его огромная рука потянулась в пустоту, будто пытаясь выжать из воздуха хоть каплю милосердия, но вместо этого на него обрушилась другая рука; она взвилась у него из за плеча и всадила грубый тяжелый клинок прямо чернокожему в рот. Раздалось жутковатое бульканье, будто глотка несчастного изо всех сил пыталась вместить длину лезвия, его ширину, но убийца рванул клинок вверх и назад, придерживая Приториуса за шею, чтобы тот не качнулся под силой удара. Искаженное испугом лицо раскололось на части, и из Приториусова нутра хлынул жар, окруживший Гэвина теплым облаком.
Тускло звякнув, оружие ударилось о землю. Непроизвольно Гэвин перевел на него взгляд. Короткий, широкий меч. Он снова взглянул на труп.
Приториус стоял перед ним, поддерживаемый рукой палача. Залитая кровью голова завалилась вперед, и палач, поняв этот поклон как знак, аккуратно опустил тело к ногам Гэвина. Тот наконец оторвал зачарованный взгляд от трупа и оказался лицом к лицу со своим спасителем.
Ему потребовалось не больше секунды, чтобы собрать эти грубые черты воедино: удивленные, безжизненные глаза, прорезь рта, уши, как ручки кувшина. Статуя Рейнолдса. Она осклабилась, показав слишком маленькие для огромной башки зубы. Молочные зубки, которые выпадут, прежде чем появятся коренные. Однако выглядела статуя уже получше – это было видно даже в полумраке. Лоб ее, казалось, стал выше; вообще лицо стало более пропорциональным. Это по прежнему была размалеванная кукла, но кукла, претендующая на большее.
Статуя неуклюже поклонилась, и было слышно, как заскрипели суставы. И тут Гэвин осознал всю нелепость происходящего. Она поклонилась, черт подери, она улыбнулась, она убила, и все же не может она быть живой, или как? Он поклялся себе, что потом сам в это не поверит. Позже он найдет тысячу причин, чтобы не принять возникшую перед ним действительность, объяснит все потерей крови, растерянностью, паникой. Как нибудь он убедит себя забыть это безумное видение, и все станет по прежнему, будто ничего и не было.
Если бы только суметь выдержать все это еще пару минут.
Видение протянуло руку и прикоснулось к челюсти Гэвина, легко скользнув грубо вырезанными пальцами по губам и по нанесенной Приториусом ране. Кольцо на мизинце вспыхнуло искоркой света – точно такое же кольцо, как у него.
– У нас останется шрам, – произнесла статуя, и Гэвин узнал голос. – Ай яй яй, как жаль, – запричитала она. Это был его голос. – Ну ничего, могло быть и хуже.
Его голос. Боже Всемогущий! Его, его, его. Гэвин тряхнул головой.
– Да, – кивнула статуя, поняв, что он понял.
– Только не я.
– Увы.
– Но почему?
Статуя отняла руку от его челюсти и прикоснулась к своей собственной, указав пальцем место, где должна быть рана, и как только это произошло, крашеная поверхность вскрылась и на ней образовался шрам. Но кровь не выступила: у этой твари не было крови.
И все же разве этот лоб не стремился уподобиться его собственному и разве этот пронзительный взгляд не был похож на его взгляд… А этот чудесный рот?
– А мальчишка? – спросил Гэвин, пытаясь собрать факты воедино.
– Ах, мальчишка… – И статуя закатила свои бесформенные глаза к небу. – Тоже мне, сокровище. Знал бы ты, как он рыпался.
– Ты искупался в его крови?
– Но я иначе не могу. – Статуя склонилась к телу Приториуса и вложила пальцы в его расколотую голову. – Эта кровь старовата, но тоже сойдет. Мальчишка был лучше.
Существо мазнуло кровью Приториуса себе по щеке, как индеец, решивший встать на тропу войны. Гэвин не смог скрыть отвращения.
– Это что, большая потеря? – поинтересовался истукан.
Ответ был, конечно, отрицательным. Смерть Приториуса вовсе не была потерей – и какая уж там потеря, если какой то накачанный наркотой мальчишка хреносос потерял немного крови и сна, потому что этому размалеванному чуду нужно есть, чтобы расти. Каждый день повсюду происходят вещи и пострашнее – настоящие кошмары. И все таки…
– Не можешь найти оправдания моим действиям, – подсказала статуя, – они противны твоей природе? Вскоре и я стану таким же. Я откажусь от прошлого, перестану мучить детей, потому что увижу жизнь твоими глазами, получу частицу твоей человечности…
Истукан поднялся, и его движениям по прежнему не хватало упругости.
– А пока что, я буду поступать так, как считаю нужным.
На щеке у него, в том месте, где была размазана кровь Приториуса, кожа обрела уже восковой оттенок и гораздо меньше походила на крашеное дерево.
– У меня нет имени, – объявил он. – Я брешь в теле этого мира. Но я и тот самый безупречный человек, незнакомец, о котором ты молился в детстве. Ты мечтал, что он придет за тобой, назовет красавчиком и унесет тебя, обнаженного, с улицы прямо в окно Небес. Ведь это я, разве не так?
Как оно узнало, это существо, о его детских фантазиях? Как смогло оно догадаться об этом образе, о вознесении из зачумленной улицы прямо в Небесный дом?
– Все просто: я – это ты, – ответило существо на этот немой вопрос, – только стремящийся к совершенству.
Гэвин кивнул в сторону трупов:
– Ты не можешь быть мной. Я б ни за что такого не сделал.
Было неучтиво порицать существо за своевременное вмешательство, но вопрос оставался вопросом.
– Не правда ли? – поинтересовалось существо. – А я думаю, что сделал бы.
В ушах Гэвина прозвучал голос Приториуса: «Надругаться, так сказать, над смазливостью». Он вновь ощутил прикосновение ножа к подбородку, тошноту, беспомощность. Разумеется, он это сделал бы, тысячу раз сделал бы, и считал бы при этом, что вершит правосудие.
Статуя не нуждалась в том, чтобы он признал это вслух: все и без того было очевидно.
– Я тебя еще навещу, – пообещала размалеванная рожа. – А пока что, на твоем месте… – она усмехнулась, – я бы рванул отсюда.
На мгновение Гэвин испытующе заглянул статуе в глаза, затем двинулся в сторону улицы.
– Не туда. Лучше здесь.
Существо указало на дверь в стене, едва заметную за гниющими кучами мусора. Так вот как ему удалось появиться столь тихо и неожиданно.
– Избегай главных улиц, вообще старайся не попадаться никому на глаза. Когда придет время, я найду тебя.
Гэвин не заставил себя уговаривать. Чем бы ни объяснялись события этой ночи – что сделано, того не воротишь. Не время задавать вопросы.
Не оглядываясь больше, он скользнул в дверной проем, но того, что он услышал у себя за спиной, было достаточно, чтобы все внутренности у него завязались узлом. Хлюпанье грязи, довольное урчание твари – звуки, достаточно красноречивые, чтобы можно было представить себе, какой там совершается туалет.
На следующее утро все произошедшее накануне казалось бессмыслицей. Внезапного прозрения, которое объяснило бы суть этого кошмара наяву, не случилось. Налицо были лишь голые факты.
Фактом в зеркале был глубокий порез вдоль челюсти, запекшийся и ноющий гораздо сильнее, чем дырявый зуб.
Фактом в газетах – репортажи о том, что в Ковент Гардене были найдены два тела, в которых опознали известных преступников. Оба были жестоко убиты в «бандитской разборке» – так сообщала полиция.
И в его собственном мозгу – неотвратимое сознание того, что его непременно найдут, рано или поздно. Его видели с Приториусом, и кто нибудь наверняка настучит в полицию. Может быть, тот же Кристиан, если, конечно, пожелает. И тогда они кинутся за ним, сядут ему на хвост, вместе со своими ордерами и наручниками. И что он сможет им сказать в ответ на обвинения? Что человек, который это сделал, был вовсе не человек, а какой то истукан, который постепенно становится его двойником? Вопрос не в том, посадят его или нет, а в том, какая именно дыра ему грозит – тюрьма или психушка?
Впадая то в отчаяние, то в сомнение, он отправился в травмпункт, чтобы показать врачу свой порез. Там он терпеливо прождал три с половиной часа, вместе с дюжиной таких же ходячих больных.
Врач оказался настроен не слишком благожелательно. Он сказал, что накладывать швы уже бессмысленно, слишком поздно: рану можно и нужно промыть и перевязать, но шрам теперь останется наверняка. «Почему вы не пришли ночью, сразу после того, как это случилось?» – спросила сестра. Он только пожал плечами: какое им дело? Напускное сочувствие не утешало ни капли.
Повернув на свою улицу, он увидел возле дома машины, синий свет, кучку соседей, которые шептались, сплетничали, зубоскалили. Слишком поздно претендовать на остатки своей прошлой жизни. Пришли чужие и завладели его одеждой, его расческами, его духами, его письмами – и они прочешут все это, как обезьяны в поисках вшей. Он знал, как тщательно работают эти ублюдки, если им надо, как легко они присваивают и растаскивают по кускам человеческую личность. Пожирают, высасывают – они могут стереть вас с лица земли так же верно, как пуля, с той лишь разницей, что вы остаетесь жить, – ходячее пустое место.
Делать было нечего. Жизнь его досталась им на осмеяние и оплевание, и возможно, пара тройка из этих отморозков занервничают, когда увидят его фотографию и задумаются, а они сами как то раз во время ночного приступа похоти не этого ли мальчишку сняли?
Пусть их. Милости просим. Отныне он вне закона, ибо законы защищают собственность, а он ее лишен. Они ободрали его как липку или близко к тому: ему негде жить, у него нет ничего, что он мог бы назвать своим. Даже страха у него не было, что самое странное.
И он повернулся спиной к улице и дому, где прожил последние четыре года, и ощутил что то сродни облегчению, радуясь, что у него похитили прежнюю жизнь, вместе со всеми ее грязью, убожеством, подлостью. Он будто стал легче.
Два часа спустя, в нескольких милях от прежнего дома, он наконец остановился и ощупал карманы. Там оказались банковская карта, почти сотня фунтов наличными, небольшая пачка фотографий: несколько – сестры и родителей, но в основном его собственной персоны; кроме того, на нем оставались часы, кольцо и шейная цепочка. Использовать карту опасно: наверняка они уже сообщили обо всем в банк. Самое лучшее – заложить кольцо и цепочку, а потом двинуть на север. У него были друзья в Абердине, у которых можно было ненадолго укрыться.
Но сперва – Рейнолдс.
Гэвин потратил час на поиски дома, где жил Рейнолдс. Он уже почти сутки не ел, и, когда он стоял возле Ливингстон Мэншенс, его живот громко возмутился. Но Гэвин рявкнул на него, велев заткнуться, и вошел в здание. В дневном свете внутренняя отделка дома выглядела менее впечатляюще. Ковер на ступенях был вытерт, краска на перилах явно засалена.
Не спеша он прошел три лестничных пролета и постучал в дверь квартиры, где жил Рейнолдс.
На стук никто не ответил, и из за двери не донеслось ни звука. Правда, Рейнолдс сказал ему: «Не приходи сюда больше – меня здесь не будет». Предполагал ли он, каковы могут быть последствия того, что он выпустил эту тварь в мир?
Гэвин снова заколотил в дверь, и на этот раз он был убежден, что услышал чье то дыхание по ту сторону.
– Рейнолдс… – крикнул он, наваливаясь на дверь. – Я тебя слышу.
Ответа не последовало, но там явно кто то был, Гэвин в этом не сомневался.
– Ну давай же, открывай. Открывай, говорю, ублюдок несчастный.
Тишина, затем глухой голос:
– Убирайся.
– Я хочу с тобой поговорить.
– Я сказал, убирайся, уходи. Мне нечего тебе сказать.
– Бога ради, ты обязан мне все объяснить! Если ты не откроешь эту чертову дверь, я позову кого нибудь, кто это сделает.
Пустая угроза, но Рейнолдс забеспокоился:
– Нет! Постой. Погоди.
Ключ скрипнул в замке, и дверь приоткрылась на какие нибудь пару дюймов. Квартира была погружена во тьму, за исключением потрепанной физиономии, которая вынырнула навстречу Гэвину из мрака. Это был Рейнолдс, вне всякого сомнения, но небритый и вообще какой то опустившийся. Даже через приоткрывшуюся щель от него несло немытым телом, и на нем были только грязная рубашка и подштанники, подвязанные шнурком.
– Я ничем не могу тебе помочь. Уходи.
– Позволь мне объяснить… – Гэвин уперся в дверь, и Рейнолдс то ли слишком ослаб, то ли слишком испугался, чтобы ее удержать. Он отшатнулся назад, в полумрак прихожей. – Что за хрень у тебя тут творится?
По квартире разливалась вонь гниющих продуктов. Воздух был ею пропитан. Позволив Гэвину захлопнуть за собой дверь, Рейнолдс извлек из кармана засаленных подштанников нож.
– Не держи меня за идиота. – В его голосе звучал гнев. – Я знаю, что ты натворил. Отлично. Просто умница.
– Ты об убийствах? Но это не я.
Рейнолдс выставил руку с ножом навстречу Гэвину.
– И сколько же ванн крови тебе потребовалось? – спросил он, и глаза его наполнились слезами. – Шесть? Десять?
– Я никого не убивал.
– Чудовище.
Нож, зажатый в руке Рейнолдса, был тем самым ножом для бумаги, который Гэвин нашел в прошлый раз у него в кабинете. И с этим ножом Рейнолдс двинулся на Гэвина. Не было сомнения, что он действительно собирается воспользоваться этим оружием. Гэвин съежился, и Рейнолдса его страх, казалось, обнадежил.
– Ты, наверное, уже забыл, каково это – быть человеком из плоти и крови?
Парень, похоже, съехал с катушек.
– Послушай… Я пришел только для того, чтобы поговорить.
– Ты пришел, чтобы убить меня. Я мог бы выдать тебя… и ты пришел, чтобы меня убить.
– Ты хоть понимаешь, кто я? Рейнолдс презрительно захохотал:
– Не прикидывайся тем гомиком, ты – не он, ты похож на него, но ты – не он.
– Ради всего святого… Я Гэвин… Гэвин…
Слова объяснения, которые могли бы остановить приближение ножа, не шли у него с языка. Он только повторил:
– Гэвин… помнишь?
На секунду Рейнолдс заколебался, вглядываясь ему в лицо.
– Ты потеешь, – промямлил безумец.
Яростный огонек в его глазах потух. У Гэвина так пересохло в горле, что он смог только кивнуть.
– Понятно, – сказал Рейнолдс, – ты потеешь. Он опустил нож.
– Оно потеть не может. Никогда не умело этого делать и никогда не научится. Ты – мальчишка… а не оно. Мальчишка.
Лицо его расслабилось, и кожа на нем обвисла, как пустой мешок.
– Мне нужна помощь, – прохрипел Гэвин. – Ты должен объяснить мне, что происходит.
– Хочешь объяснений? – пробормотал Рейнолдс. – Ищи: все, что найдешь, – твое.
Он провел гостя в большую комнату. Шторы были опущены, но даже в полумраке Гэвину было видно, что все древности, когда то аккуратно расставленные по полкам и развешанные по стенам, были разбиты вдребезги. Куски керамики разбиты на более мелкие куски, а те стерты в порошок. Каменные рельефы расколоты, надгробие Флавина, знаменосца, обратилось в горку булыжников.
– Кто это сделал?
– Я, – ответил Рейнолдс.
– Но почему?
Рейнолдс вяло проплелся через все эти руины к окну и уставился в щель между бархатными шторами.
– Понимаешь, оно вернется, – проговорил он, не отвечая на вопрос.
– Почему ты сломал все это? – повторил Гэвин.
– Это болезнь, – был ответ, – когда живешь прошлым. Рейнолдс отвернулся от окна.
– Большую часть этих предметов я украл, – сообщил он. – Я воровал их в течение многих лет. Мне было оказано доверие, которое я обманул.
Он пнул ногой увесистый булыжник – полетела пыль.
– Флавин жил и умер. И говорить о нем больше нечего. То, что мне известно его имя, не значит ничего или почти ничего. От этого он не воскреснет – он мертв, ну и бог с ним.
– А статуя в ванне?
На мгновение Рейнолдс задохнулся, увидев внутренним взглядом размалеванное лицо.
– Когда я пришел, ты решил, будто я – это она, верно?
– Да, я думал, она уже достигла того, к чему стремилась.
– Она подделывается, имитирует.
– Да, – кивнул Рейнолдс. – Насколько я понимаю природу этого существа, оно имитирует.
– Где ты его нашел?
– Возле Карлайла. Я там руководил раскопками. Мы нашли его в банях, внутри здания. Статуя, свернувшаяся клубком рядом с останками взрослого мужчины. Загадка. Мертвый мужчина и статуя, в банях, лежащие рядом. Не спрашивай, что меня привлекло в этой штуковине: я понятия не имею. Возможно, она умеет управлять не только телом, но и сознанием. Я украл ее и привез сюда.
– И кормил? Рейнолдс напрягся.
– Не спрашивай.
– Но я спрашиваю. Ты ее кормил?
– Да.
– Ты собирался пустить мне кровь, ведь так? Ты ведь для этого меня привел: чтобы убить меня и дать ей искупаться…
Гэвин вспомнил, как тварь колотила кулаками в стенки ванны, грозно требуя пищи, – совсем как дитя, бьющее кулачками о края колыбели. Еще немного, и тварь его пожрала бы, как ягненка.
– Почему она на меня не напала, как напала на тебя? Почему не выскочила из ванны и не сожрала меня?
– Это же ясно как день: она увидела твое лицо.
«Ну разумеется, она увидела мое лицо и возжелала его, а украсть лицо у мертвеца она не может, и она меня не тронула». Теперь, когда причины ее поведения вскрылись, Гэвин пришел в восторг: он ощутил вкус к разоблачению тайн, к этой пагубной страсти Рейнолдса.
– А человек в здании бань? Тот, которого вы обнаружили…
– Что?..
– Он не позволил той твари сделать с ним то же самое, так?
– Именно поэтому его тело оставили там, где оно было, просто законсервировали. Никто так и не понял, что он сражался с существом, которое пыталось украсть его жизнь.
Картина, черт ее подери, сложилась почти полная, неудовлетворенным оставался один гнев.
Этот парень чуть не убил его, чтобы накормить какой то идиотский истукан. Ярость Гэвина прорвалась наружу. Он ухватил Рейнолдса за рубашку, а сквозь нее – и за кожу, и как следует тряханул. Что это захрустело – его кости или зубы?
– Оно почти уже скопировало мое лицо. – Гэвин заглянул в налитые кровью глаза Рейнолдса. – Что случится, когда оно закончит?
– Не знаю.
– Говори самое худшее – говори же!
– Я только предполагаю, – промолвил Рейнолдс.
– Предполагай вслух!
– Когда оно закончит имитировать тебя физически, я думаю, оно украдет то, что невозможно имитировать, – твою душу.
Рейнолдс явно не имел намерения запугать Гэвина. Напротив, его голос смягчился, будто он говорил с приговоренным к смерти. Он даже улыбнулся.
– Дерьмо!
Гэвин притянул лицо Рейнолдса еще ближе к своему. Щеку старикашки покрыли брызги слюны.
– Тебе плевать! Тебе все равно, так ведь?
Он ударил Рейнолдса наотмашь по лицу – раз, другой, потом еще и еще, пока не выдохся.
Мужчина принимал удары беззвучно, после каждого удара поднимая лицо, чтобы поймать следующий, вытирая кровь с отекших глаз только для того, чтобы та снова их залила.
Наконец Гэвин уже не смог больше бить.
Стоя на коленях, Рейнолдс снял с языка осколки зуба.
– Я это заслужил, – прошамкал он.
– Как мне остановить эту дрянь? – спросил Гэвин. Рейнолдс покачал головой.
– Невозможно, – прошептал он, хватая Гэвина за руку. – Пожалуйста, – выдавил он, взял в руки его кулак, разжал и поцеловал линии на ладони.
Гэвин оставил Рейнолдса на «развалинах Рима» и вышел на улицу. Из этого разговора он не узнал почти ничего нового. Оставалось одно: найти тварь, укравшую его красоту, и как то расправиться с ней. Проиграв, он проиграет единственное, что принадлежит ему, и только ему, и чего никто другой не смог бы украсть, – свое великолепное лицо. Разговоры о душе и человечности были для него пустой болтовней. Ему нужно было только его лицо.
Когда он пересекал Кенсингтон, в его шаге чувствовалась редкостная целеустремленность. В течение многих лет он был лишь жертвой случайности, и вдруг пред ним явилась сама случайность во плоти. И он добьется своего – или умрет.
Рейнолдс же в своей квартире чуть отдернул штору и теперь наблюдал, как картина вечера накладывается на картину города.
Ему не суждено больше прожить ни одной ночи, пройтись ни по одному городу. Отогнав слабость, он вновь опустил штору и взял в руки короткий острый меч. Приставил острие к груди.
– Ну, давай, – сказал он, обращаясь одновременно и к себе, и к мечу, и с силой надавил на рукоять.
Но как только клинок вошел в его тело на какие нибудь полдюйма, голова его закружилась от боли – он понял, что потеряет сознание прежде, чем дело будет сделано хотя бы наполовину. Поэтому он подошел к стене и приставил к ней рукоять меча, чтобы тело под собственным весом само насадило себя на клинок. И уловка сработала. Он точно не знал, до конца ли вошло оружие, но, судя по количеству крови, он себя убил, это точно. Падая на меч, он пытался повернуться так, чтобы вогнать его в себя по самую рукоять, но движение получилось неловким, и он только завалился на бок. Упав, он почувствовал меч в своем теле – упрямый, жестокий клинок, пронзивший его без жалости.
Умер он не раньше чем минут через десять, но в эти минуты, если забыть о боли, он был спокоен. Каких бы грехов не натворил он за свои пятьдесят семь лет, а натворил он немало, теперь он чувствовал, что уходит так, как не постыдился бы уйти и его ненаглядный Флавин.
Уже перед тем, как жизнь покинула его тело, пошел дождь. Слыша шорох дождя на крыше, Рейнолдс грезил, будто сам Господь засыпает землей его дом, запирая его навеки. И когда пришел последний миг, пришло и чудесное видение: сквозь стену прорвалась рука, несущая свет, и с нею множество голосов – это призраки будущего явились, чтобы извлечь из недр прошлого историю. Он улыбнулся, приветствуя их, и уже было спросил, какой нынче год, – как вдруг понял, что мертв.
Тварь избегала Гэвина гораздо более добросовестно, чем он ее. Прошло три дня, а цепкий глаз преследователя не нашел не только ее убежища, но даже и следа.
Но присутствие ее ощущалось постоянно – близкое, но не слишком. Скажем, в баре кто нибудь говорил: «Мы встречались прошлой ночью на Эджвар роуд» – а Гэвин между тем и мимо этого места не проходил. Или: «Ты что это, друзей не узнаешь?»
И боже мой, в конце концов ему стало это нравиться. Подавленность сменилась приятным чувством, которого он не испытывал с двухлетнего возраста, – беззаботностью.
Ну и что с того, что кто то ходит теперь по его дорожке, одинаково оставляя в дураках и закон государства, и закон улицы; что с того, что его друзьям (каким таким друзьям? жалким паразитам) выпускает кишки его зазнавшийся двойник; что с того, что у него отняли привычную жизнь и теперь пользуются ею на всю катушку? Зато он мог спать, зная при этом, что он, или нечто настолько похожее на него, что нет никакой разницы, бодрствует в ночи и продолжает восхищать людей? Ему уже стало казаться, что эта тварь не чудовище, а его собственное орудие, почти что его официальный представитель. Реально существовала она, а Гэвин был тенью.
Не успев досмотреть сон, он открыл глаза.
Был вечер, четверть пятого, и снизу, с улицы доносился жалобный вой машин. Полутемная комната; воздух был выдышан напрочь и пах его легкими. Уже прошла неделя с тех пор, как он бросил Рейнолдса на развалинах, и за все это время он только трижды выбирался из своей новой берлоги (крохотная спальня, кухня, ванная). Сон стал для него гораздо важнее, чем еда и движение. У него в заначке было достаточно наркоты, чтобы не слишком то огорчаться, когда не приходит сон, а такое бывало редко, и ему уже начинал нравиться спертый воздух, и вялый ток света сквозь голое окно, и ощущение, что где то там существует мир, которому он не принадлежит или в котором ему не нашлось места.
Сегодня он сказал себе, что должен выйти наружу и подышать свежим воздухом, но ему никак не удавалось себя заставить. Возможно, позже, намного позже, когда бары опустеют и он не попадется никому на глаза. Тогда он выскользнет из своего кокона и решит, есть ли там на что поглядеть. А пока что – ему снились сны…
Вода.
Ему снилась вода: он сидел на берегу пруда в Форт Лодердейле – пруда, полного рыбы. И плеск резвящейся рыбы не умолкал, переливаясь за пределы сна – в явь. Или наоборот? Так и есть: во сне он слышал плеск струящейся воды, и его сознание в своих грезах создало картину, соответствующую звуку. Гэвин проснулся, а звук все не умолкал.
Он доносился из ванной, находящейся за стеной, – вода уже не лилась струей, а плескалась. Ясно: кто то проник сюда, пока он спал, и теперь принимал ванну. Он мысленно пробежал список потенциальных незваных гостей: лишь несколько человек знали, где он находится. Например, Пол – начинающий мальчик по вызову, который пару ночей назад устроился тут спать на полу; или Чинк – наркодилер; и еще девчонка снизу – кажется, ее имя Мишель. Кого он обманывает? Никто из этих ребят не стал бы взламывать замок для того, чтобы сюда войти. Он отлично знал, кто сидит в ванной. Он просто разыгрывал сам себя, наслаждаясь сужением круга подозреваемых, пока тот не сузился до одного.
Гэвину не терпелось увидеться с этим последним, и он выскользнул из своего простынно одеяльного кокона. Холодный воздух плотно обхватил его тело, и оно тут же обратилось в столб, обтянутый гусиной кожей, – вот облом то, а ведь так хорошо спалось. Он прошел через комнату к двери, на внутренней стороне которой висел халат, и мельком увидел свое отражение в зеркале – застывший кадр из кровавого ужастика, жалкое подобие человека, съежившееся от холода и освещенное отблесками дождевых потоков. Казалось, его отражение подрагивает на поверхности стекла – настолько он бесплотен.
Тщательно кутаясь в халат – единственный предмет одежды, приобретенный в последнее время, он подошел к двери в ванную. Плеска воды больше не было слышно. Он распахнул дверь.
Покоробившийся линолеум у него под ногами казался ледяным, и Гэвин решил, что просто взглянет на своего приятеля и тут же заберется обратно в постель. Но жалкие клочки, оставшиеся от его любопытства, все же требовали большего: у него еще были вопросы.
С тех пор как он проснулся, свет, пробивавшийся сквозь мерзлое стекло, заметно потускнел: согласный натиск ливня и ночи сгущал тьму на глазах. Ванна, перед которой стоял Гэвин, почти переполнилась; поверхность воды была темна и так спокойна, что приобрела маслянистую гладкость. Как и в прошлый раз, над поверхностью ничего не высовывалось. Притаившись, оно лежало на дне.
Сколько времени прошло с тех пор, как он вошел в желто зеленую ванную комнату, приблизился к желто зеленой ванне и заглянул в воду? Казалось, только вчера: жизнь его с тех самых пор и до настоящего момента была как одна долгая ночь. Он посмотрел в ванну. Оно было там – как и прежде, в позе зародыша; оно спало, даже не сняв одежду, будто ему нужно было срочно спрятаться и времени на раздевание не оставалось. Вместо прежней лысины оно отрастило себе роскошную шевелюру; черты лица казались вполне сформировавшимися. Не осталось и намека на размалеванную харю: оно обладало красотой скульптурного шедевра – и эта красота была его, Гэвина, до последней родинки. Безукоризненной формы руки скрещены на груди.
Настала ночь. Делать было нечего, кроме как сидеть и ждать, когда оно проснется, и в конце концов Гэвину это занятие наскучило. Оно выследило его, убегать вроде больше не собиралось, так что можно было залезть обратно в постель. Жители пригородов возвращались домой. Из за дождя они ехали очень медленно, почти что ползли. Происходили столкновения. В некоторых гибли люди. Перегревались двигатели, перегревались сердца. Он прислушивался к звукам этой погони. Сон приходил и вновь улетучивался. Уже ближе к вечеру он вновь проснулся: хотелось пить. Ему снова снилась вода, и из ванной доносился уже знакомый звук. Существо сперва тяжело поднялось из ванны, потом положило руку на ручку двери, открыло дверь…
И вот оно предстало перед Гэвином. Спальню освещал лишь свет, проникающий с улицы; гостя едва было видно.
– Гэвин? Ты не спишь?
– Нет, – ответил он.
– Ты не мог бы помочь? – спросило оно.
В голосе существа не было и тени угрозы, оно говорило таким тоном, каким человек обращается с просьбой к родному брату по праву родства.
– Чего тебе надо?
– Время, чтобы поправиться.
– Поправиться?
– Включи свет.
Гэвин включил ночник и взглянул на фигуру, стоящую у двери. Руки ее больше не были скрещены на груди, и Гэвин увидел, что этот жест скрывал страшную огнестрельную рану. Плоть существа в этом месте разверзлась, и под нею открылись бесцветные внутренности. Крови, разумеется, не было – этого у него не будет никогда. И Гэвин не смог, по крайней мере с этого расстояния, различить там хоть что то, напоминающее человеческую анатомию.
– Боже Всемогущий, – выдохнул он.
– У Приториуса были друзья, – пояснило существо, прикоснувшись пальцами к краю раны. Этот жест вызвал в памяти Гэвина образ стены материнского дома: Христос в нимбе, Сердце Христово, трепещущее в груди Спасителя. И тут гость, указывая пальцами на свою растерзанную грудь, произнес: – Это все ради тебя.
– Почему ты не умер? – спросил Гэвин.
– Потому что я еще не живой.
«Еще – это стоит запомнить», – подумал Гэвин. У этой штуковины появились намеки на нравственные переживания.
– Тебе больно?
– Нет, – с грустью призналось существо, будто мечтая о боли. – Я ничего не чувствую. Все проявления жизни во мне только внешние. Но я учусь. – Оно улыбнулось. – Я научился зевать. И пукать тоже.
Это звучало одновременно нелепо и трогательно: оно стремилось научиться пукать, потому что вызывающее всеобщий хохот нарушение в работе пищеварительной системы было для него драгоценным признаком принадлежности к роду человеческому.
– А рана?
– Она заживает. Скоро совсем заживет. Гэвин в ответ промолчал.
– Я тебе мерзок?
– Нет.
Оно вглядывалось в Гэвина чудесными глазами, его чудесными глазами.
– Что наболтал тебе Рейнолдс? Гэвин пожал плечами:
– Почти ничего.
– Что я чудовище? Что я вытягиваю из человека душу?
– Не совсем так.
– Но примерно.
– Ну да, примерно, – согласился Гэвин. Оно кивнуло:
– Он прав. Прав, по своему. Мне нужна кровь, и в этом моя чудовищность. В юности, месяц назад, я купался в ней. Ее прикосновение делало дерево похожим на живую плоть. Но теперь мне кровь больше не нужна: процесс почти завершен. Теперь мне остается только…
Оно запнулось, и, как показалось Гэвину, не потому, что собиралось солгать, но потому, что не могло подобрать слов, способных описать его теперешнее состояние.
– Что тебе остается? – спросил Гэвин с настойчивостью.
Оно тряхнуло головой, глядя на ковер у себя под ногами.
– Видишь ли, я жил уже несколько раз. Порою я крал чужие жизни, и все мне сходило с рук. Жил, сколько положено человеку, потом сбрасывал старое лицо и находил новое. Иногда, как в прошлый раз, встречал сопротивление и проигрывал…
– Что ты вообще такое? Машина?
– Нет.
– А что?
– Я – это я. Не знаю, есть ли на свете кто то еще вроде меня. Хотя с чего бы мне быть единственным? Возможно, они есть, и их много, просто я пока ничего о них не знаю. Живу, умираю, и снова живу, и так ничего и не узнаю?.. – Эти слова были произнесены с горечью. – …Ничего не узнаю о себе. Понимаешь? Ты знаешь, кто ты такой, только потому, что видишь вокруг себе подобных. Был бы ты один на земле, что бы ты знал? Только то, что видел бы в зеркале. Все прочее осталось бы в области мифа, предположений.
Итог был подведен без особых эмоций.
– Можно, я прилягу? – спросило существо.
Оно направилось навстречу Гэвину, и он сумел яснее разглядеть внутренности, трепещущие в пробитой груди, – постоянно плывущие, нечеткие очертания, грибообразные припухлости на том месте, где обычно располагается сердце. С тяжелым вздохом существо упало лицом на кровать, прямо в мокрой одежде, и закрыло глаза.
– Мы поправимся, – прошептало оно. – Лишь дайте нам срок.
Гэвин подошел к входной двери и закрыл все замки. Потом он приволок стол и втиснул его под дверную ручку. Теперь никто не войдет и не нападет на его спящего двойника: они останутся тут вдвоем, в полной безопасности, он и оно, он вместе с собой. Укрепив оборону, он заварил кофе, устроился на стуле, подальше от кровати, и принялся глядеть на спящее существо.
Сначала дождь целый час яростно молотил по стеклу, потом целый час – только слегка. Дождь слепил окно, забивал его влажными листьями, и они льнули к стеклу, как любопытные уши. Когда Гэвину надоедало смотреть на себя, он принимался смотреть на листья. Но вскоре он не выдерживал и вновь переводил взгляд на своего двойника. Любовался небрежной красотой руки, вытянутой поверх одеяла, на эффектно выхваченное светом запястье, на ресницы. Ближе к полуночи он так и заснул на стуле. Где то на улице жалостливо скулила сирена «скорой помощи». Снова пошел дождь.
Спать на стуле было неудобно, и Гэвин выныривал из забытья каждые пару минут, слегка приоткрывая глаза. Существо уже проснулось. Оно стояло возле окна, потом перед зеркалом, потом прошло на кухню. Вода лилась: Гэвину снилась вода. Оно разделось: Гэвину снилась похоть. Оно стояло над ним. От раны не осталось и следа. Присутствие двойника приносило Гэвину спокойствие. В какой то момент ему привиделось, что он возносится из мрака улиц прямо в небесное окно. Существо облачилось в его одежду. В полусне Гэвин пробормотал что то, давая разрешение на эту кражу. Существо насвистывало. День сердито постучал в окно, но Гэвину хотелось спать и двигаться было лень. Его вполне устраивало, что какой то свистящий молодой человек надел его одежду и живет вместо него.
В конце концов существо склонилось над стулом и поцеловало Гэвина в губы, совершенно по братски, а затем ушло. Гэвин услышал, как за ним затворилась дверь.
Потом в течение многих дней – он не смог бы точно сказать, как долго, – он не выходил из комнаты и не делал ничего, только пил воду. В конце концов ему уже не удавалось утолить жажду. Жажда и сон, жажда И сон – они нависли над его постелью, как двойная звезда.
Сначала белье было влажным в том месте, где прежде лежало существо, но вставать и менять простыни ему не хотелось. Даже напротив, влажное белье нежно ласкало тело, которое выпило влагу из простынь слишком быстро. Когда это случилось, он принял ванну в той самой воде, где прежде лежал двойник, и вернулся в постель. Вода капала с него на кровать, по коже полз холодок, по комнате разливался запах плесени. Позже безразличие настолько им овладело, что он опорожнил свой мочевой пузырь, не вставая с постели; но со временем и эта влага остыла, а затем испарилась, согретая слабым теплом его холодеющего тела.
Но вот странное дело: несмотря на ледяной холод в комнате, несмотря на наготу, на голод, умереть ему не удавалось.
Поднялся он посреди ночи, только на шестой или седьмой день, и сел на краю кровати, пытаясь сообразить, чем он собирался заняться. Безуспешно. Тогда он принялся бродить по комнате, точно так же, как и его двойник неделю назад. Он остановился перед зеркалом, изучая свое плачевно изменившееся тело, глядя на мерцание снега, который таял на подоконнике.
В конце концов случайно взгляд его упал на фотографию родителей, которую, как он вспомнил, рассматривало существо. Или, может, это был сон? Хотя вряд ли. Ему отчетливо представилось, как оно берет в руки фотографию и смотрит на нее.
Да уж, если он еще не покончил с собой, то только из за этой фотографии. Нужно было оплатить кое какие долги: не сделав этого, как мог он надеяться на смерть?
Он шел на кладбище, пробираясь через слякоть, лишь в брюках и футболке, не обращая внимания на возгласы дам средних лет и школьников. Кому какое дело до того, что он идет босиком? Кому, кроме него, может быть от этого вред? Дождь сыпался с неба и снова стихал, временами переходя в снег, но так и не достигая полной силы.
В самой церкви шла служба, перед входом стояла вереница машин – все в пастельных тонах. Гэвин проскользнул мимо, на церковное кладбище. Оно могло бы похвалиться живописным видом – сегодня, правда, заметно подпорченным дымчатой завесой мокрого снега. Но все же отсюда были видны поезда и высотные дома, нескончаемые ряды крыш. Легким шагом он прогуливался среди надгробий, не зная наверняка, где искать могилу отца. Шестнадцать лет уже прошло, да и день похорон мало чем запомнился. Ник го не сказал ничего нового ни о смерти вообще, ни о смерти отца в частности. Не произошло даже ни одного светского курьеза, который отложился бы в памяти: ни одна тетушка не пустила ветры за столом, ни одна кузина не отвела его в сторонку, чтобы показать свои прелести.
Интересно, приходил ли сюда хоть кто нибудь из родных? И вообще: остался ли еще хоть кто то в стране? Сестрица вечно грозилась уехать – рвануть в Новую Зеландию и начать все с начала. Мамаша, должно быть, как раз разводится с четвертым мужем, стерва несчастная, хотя, возможно, ее стоило бы пожалеть. Эта женщина вечно трещала без умолку только для того, чтобы скрыть патологический страх.
А вот и надгробие, которое он искал. И в самом деле: из урны, стоящей на зеленом мраморном щебне, торчали свежие цветы. Этот старый пердун полеживал тут и любовался видом, не оставаясь при этом без внимания. Видимо, кто то – наверное, сестра – приходил сюда в поисках утешения. Гэвин провел пальцами по надписи. Имя и дата: какая пошлость. Ничего особенного. Хотя именно так и должно было быть: ведь и сам отец не отличался ничем особенным.
Гэвин вглядывался в камень, и вырезанные на гладкой поверхности слова стали переливаться через край. Ему показалось, будто отец, свесив ноги, сидит на краю могилы, откидывая волосы рукой на сверкающую лысину и притворяясь, по своему обыкновению, будто ему есть дело.
– Ну, и что скажешь?
Отец был не слишком впечатлен.
– Пустышка, верно? – признался Гэвин. Ты сам сказал, сынок.
– Зато я всегда был осторожен, как ты меня учил. Никаких внебрачных детей, которые будут потом меня разыскивать.
Чертовски рад.
– Да и что бы они во мне нашли, верно?
Отец высморкался и трижды утер нос. Сперва слева направо, потом опять слева направо и наконец справа налево. Совсем не изменился. А потом он тихонько улизнул.
– Хрен старый.
Игрушечный поезд, проносящийся мимо, издал протяжный гудок, и Гэвин отвел взгляд от могилы. В двух ярдах от него неподвижно стоял он сам – собственной персоной. На нем была та же одежда, что и неделю назад, когда он покинул квартиру. От постоянной носки она измялась и потерлась. Но тело! О, это тело словно светилось изнутри, оно было прекраснее, чем его собственное, даже в лучшие времена. Оно почти сияло в блеклом моросящем свете; и слезы, покрывавшие щеки двойника, только придавали выразительности его чертам.
– Что случилось? – спросил Гэвин.
– Не могу удержаться от слез, когда прихожу сюда, – перешагивая через могильные холмики, оно направилось к Гэвину, с шорохом ступая по гравию и бесшумно – по траве. Так похоже на реальность.
– Ты уже бывал здесь?
– Конечно, множество раз, все эти годы…
«Все эти годы»? Что оно хочет сказать, «все эти годы»? Неужели оно оплакивало здесь свои жертвы?
И будто в ответ:
– Я навещаю отца. Два, иногда три раза в год.
– Но он не твой отец, – возмутился Гэвин, которого эта ложь почти позабавила, – а мой.
– Я не вижу слез на твоем лице, – возразил двойник.
– Зато я чувствую…
– Ничего ты не чувствуешь, – сказало ему его собственное лицо. – Говоря откровенно, ты не чувствуешь ровным счетом ничего.
И это была правда.
– В то время как я… – и тут слезы у двойника полились ручьем, потекло из носа, – я буду скучать по нему до самой смерти.
Существо явно играло, иначе и не могло быть, но почему же тогда в глазах его светилось такое горе и почему его черты так уродливо искажались, когда оно плакало? Гэвин редко давал волю слезам: ему казалось, что, плача, он выглядит глупо и беззащитно. Но двойник его даже радовался слезам, гордился ими. Для него это был момент триумфа.
Но даже теперь, понимая, что двойник обскакал его, Гэвин не испытал ничего, даже отдаленно напоминающее горе.
– Ради бога, – сказал он, – если хочешь, истекай тут соплями. Мне не жалко.
Но существо, казалось, не слышало.
– Ну почему это так больно? – вопросило оно после некоторого молчания. – Почему именно чувство потери делает меня человеком?
Гэвин пожал плечами. Что может он знать о великом искусстве быть человеком? Существо утерло нос рукавом, всхлипнуло и попыталось улыбнуться сквозь слезы.
– Прости, – сказало оно, – я веду себя по идиотски. Извини, пожалуйста.
Оно глубоко вздохнуло, стараясь взять себя в руки.
– Все в порядке, – ответил Гэвин. Эта сцена привела его в замешательство, и ему не терпелось уйти. – Твои цветы? – поинтересовался он, отворачиваясь от могилы.
Существо кивнуло.
– Он терпеть не мог цветов.
Оно вздрогнуло.
– А а а.
– Да ладно, разве он знает?
Гэвин больше не оглядывался на истукана, просто отвернулся и пошел по тропинке, бегущей вдоль церкви. Через пару ярдов существо окликнуло его:
– Дантиста не посоветуешь?
Гэвин усмехнулся и пошел дальше своей дорогой.
Приближался час пик. Церковь стояла возле дороги, ведущей в пригород, которая уже была забита движущимися машинами: наверное, сегодня пятница, и самые первые беглецы спешили по домам. Ярко вспыхивали огни, голосили гудки.
Гэвин вступил в самую гущу потока, не глядя ни налево, ни направо, не обращая внимания на визг тормозов и проклятия, – и пошел навстречу движению так, будто решил прогуляться по открытому полю.
Проезжавшая мимо машина зацепила его ногу на полном ходу, другая чуть не врезалась в него. Их стремление попасть куда то, приехать туда, откуда им не захочется тут же уехать вновь, было смехотворно. Пусть себе злятся на него, пусть ненавидят его, пусть кидают беглые взгляды на его стершееся лицо и с неспокойным чувством едут домой. Если обстоятельства сложатся удачно, то кто нибудь из них запаникует, вильнет вбок и задавит его. Будь что будет. Отныне он целиком во власти случая, чьим знаменосцем он вполне смог бы стать.

Продолжение. Начало здесь.